Иногда просто так бывает
Люди на миг забывают,
А потом и не вспомнят совсем,
Почему разошлись и зачем.

Иногда просто так случается,
Друг на друга они обижаются
И простить не хватает сил –
От родных улетают к чужим.

А ведь часто так получается,
Что любимый в тебе не нуждается
И поток безудержных фраз
Ставит точку, здесь и сейчас.

Иногда просто так бывает,
Люди совсем забывают
Что уйти и разрушить легко
А понять и простить …

Пожелтевшее от времени письмо,
Размытые слезой чернила,
В конверте - обручальное кольцо,
Три полустертых слова :
ты меня простила?

Неумолимо время ускоряет бег,
Несутся годы размытой вереницей,
Остались в память о тебе - конверт
И маленькая дочь, с твоей улыбкой.

Пожелтевшее от времени письмо,
Помятая бумага, блеклые чернила...
Я не тоскую - все давным-давно ушло,
Мне просто жаль,
что ты выбрал другую..

Кто тебе дороже?
Та, что сердце гложет?
Мысли о которой заснуть не дают?
Слова которой «забудь», в тебе тоску выдают?

Или же та, которая рядом?
Которая, вечно за тебя «Сталинградом?»
Которая, обнимет и сожмет твою руку,
Скажет тебе «Любовь жестокая штука!»

С которой, ты был и в счастье и в горе,
С которой, историй и странностей море?
На которую, самый «родной» рингтон телефоне,
Которая ждет твой приход выглядывая из балкона?

Понимаешь, есть и были разные
Застенчивые, отвязные,
А вот она такая она такая одна,
Потому, что ЛЮБИТ, а не влюблена!

Лишь сравнительно недавно, в середине XX века, при помощи рентгеноскопии удалось найти ответы. На рентгеновских снимках сходство с женой Рембрандта оказалось более явное. Картина была изменена после смерти супруги художника (1642), в то время, когда он состоял в интимных отношениях с Гертье Диркс. Черты лица Данаи на картине были изменены таким образом, что совместили в себе обеих любимых женщин художника. Кроме того, рентгеноскопия показала, что на первоначальном изображении присутствовал золотой дождь, льющийся на Данаю, а взгляд её был направлен вверх, а не в сторону. У ангела в изголовье кровати было смеющееся лицо, а правая рука женщины была повёрнута ладонью вверх.
-------------------------------------------------------------------------------------
***
В тишине золотого дождя
ты ладонью повёрнутой вверх
напророчила мне, уходя,
в утешение губы Гертье.
Светотенью в мирской суете
невозможно себя обмануть,
вопреки сохраню на холсте
беззащитной прижатую грудь.
На мгновенье, на год, на века
возвращают ушедшие дни
шёлком спутанный лоск у виска
на ревнивую гладь простыни.
В изголовье младенец с крылом,
опечалив комочки Биша,
мою кисть умолял об одном-
на изъянах водить не спеша.
В ярких красках прохладная ночь
за измену, надеюсь, простит.
Одиночество не превозмочь,
на палитре сбиваясь с пути.
Подсознание выжатых туч
обнажается в море утех.
Вижу сон, где рентгеновский луч
негативом проявит мой грех.

Над Борисфеном вітер віє
Ламає верби і рогоз,
А наш народ від горя виє
В передчутті нових загроз.

Бо знову згущуються хмари
По над дахами наших хат
А москалі, жиди й татари
Доділюють останній шмат

Тому у кожен день святковий
Несемо Богу каяття
З надією, що гетьман новий
Покращить нам колись життя

Що скоро з”явиться месія
Такий як був колись Тарас
І ненажерлива Росія
У спокої залишить нас

Сім” ю зуміємо створити
Яку Кобзар заповідав
І будем Господа молити
Щоб нам нарешті волю дав

***
Cжать пальцы в кулак до боли,
Рукою смахнуть слезу,
Собрать свою силу воли,
Повторить - никого не люблю…

И жить, как ни в чем не бывало:
Уходить и вновь приходить,
Идти от конца до начала
И, увы, никого не любить.

Проживать то, что было еще раз,
На сей раз с известным концом,
Ненавидеть до боли ссоры
С золотым обручальным кольцом.

И идти по дороге не смело,
Боясь оглянуться назад,
Я такую судьбу не хотела,
Ты такую ЕЕ выбрал сам.

Хтось зварить мені запашної кави.
Для фону, для суму ввімкне платівку –
Хендрікс чи Моррісон… Бог з вами
хоча б на цьому старому знімку…

Ти щось занадто жахливо граєш,
В такому стилі давно вже ніхто не плаче.
І ти постійно про це забуваєш…
Та знаєш, who cares… А мені тим паче…

Бо наші вікна зовсім не люблять галасу,
ганчірок, щіток і весняних протягів.
Вони були чистими, та щось таки сталося…
І промені губляться після перших дотиків…

Куди подіти полиці моїх книжок?
Їх пил та букви давно вже в моїх легенях…
Одяг всмоктує запах коханих казок.
Мабуть у червні я знов пофарбую стелю.

Це все, що лишилось у мене від нас:
маленький конверт зі старими квиточками.
Я знаю, ти каву тут пив якось раз
І мій шоколад їв дрібними шматочками…

У меня всегда все получалось. Я была лучшей в школе, одной из лучшей в институте. Мне не было равных в работе. Я была первой в самодеятельности, лидером досуга. Мне не везло только в одном «Дела отлично, как обычно. А в личном? Да, вот только с личным… Привет». Этот куплетик группы «Секрет» все время лез в голову. Да, с женихами мне не везло. Один утонул, второй разбился. Как будто действовало какое-то проклятье. А так хотелось создать семью, иметь детей. И вообще не отстать от своих подруг. Не то, что я была обделена мужским вниманием, скорее наоборот и это сыграло злую шутку. Я очень долго делала свой выбор: один полноват, хоть папа с деньгами и положением, другой туповат, хотя очень красив. Но наконец, в моей жизни появился мужчина, который как мне тогда казалось, был идеалом мужского пола. Все произошло очень быстро, и не успела я сказать «а», как стала его женой. Ох, как я его любила, в буквальном смысле сдувала пылинки с него. А в ответ получала лишь скандалы, пьяные реплики, и неверность своего милого. И тут я впервые задумалась - это ли то светлое чувство, которое люди называют любовью?.. На работе в школе коллеги меня успокаивали, говоря, что все мы так живем, да и мама все время приговаривала, что это мой крест, и я должна нести его до конца жизни. Затем появились дети. И я как любящая и заботливая мать сосредоточила все свое внимание на них, дом, семья, работа, обычная повседневная рутина. Отношения с моим милым остались в далеком прошлом. На смену им пришла новая формула «Сбереги заработанное, потом сбереги сбереженное, а потом сбереги сбережением сбереженное». И с этого момента деньги стали для меня самым главным смыслом всей моей жизни. Великолепный коттедж, престижная иномарка. О, господи, сколько я работала, что бы иметь все это. Но вот только семья, было в ней, что- то неестественное, наигранное. И дабы укрепить ее я решила завести если не любовника, то хотя бы друга. А может, что-то большее не знаю, к тому моменту я окончательно запуталась. А может, мне просто недоставало обычной человеческой ласки, внимания, наконец. Но как бы там ни было, вскорости нашелся мужчина, который и сыграл роль этого друга. Мы часто общались, и он начал уверять меня, что влюблен в меня по уши, даже намекал, что хочет жить со мной, но начать все с белого листа, бросить дом, машину ради сомнительного счастья. Нет, на тот момент я не готова была менять шило на мыло, да и потом любила ли я его. Я еще не до конца разобралась в себе. С другой стороны моя семейная жизнь налаживалась, конкуренция великое дело, мой благоверный, наконец-то, начал уделять мне внимания, оно проявлялось в форме различной ревности. А ревнует, значит любит. Но какая-то неведомая сила меня тянула к моему другу. И вот однажды, перебирая в палисаднике ирисы в сжатом над собой воздухе, я увидела его, и в одно мгновенье я поняла, что должна быть с ним, что нужно немедленно позвонить ему, и сообщить о принятом мною решении. Но в этот самый момент, как будто что-то ударило меня, сознание затуманилось, сжатый воздух подкосил мои колени... А дальше все было как в описаниях мытарств блаженной Феодоры, и те кого называли эфиопами, и двадцать ступенек, и гной, и смрад… С эфиопами бранились два мужа, которые даже не взглянули на меня. Они стояли посреди залы в белых одеждах, я догадалась - это были мои ангелы-хранители. На огромных весах ложили все мои добродетели, и все мои грехи улетучивались как раскаянные, чаша давно перевалила на сторону святых. «Милостив Господь, преодолела, наконец-то я свой страх. Но почему так озабоченны мои хранители?»
Последнее, что положили святые на чашу, был огромный мешок с надписью «будущие молитвы». Зачем? Я и так буду в раю. Ведь я не сделала никому ничего дурного. Тут эфиопы подкатили огромный каменный шар, после долгой возни они, наконец-то, бросили его на весы. Все мои добрые дела подскочили вверх. Эфиопы впервые весело посмотрели на меня, а один из них подошел ко мне и сказал: «Ты совершила тяжкий грех. Променяла благодать Божью на материальные блага». В ответ я спросила: «А что же есть благодать Божия?» На что эфиоп с усмешкой ответил: «Любовь». Да нет же это просто сон, страшный сон. Тьма и тишина… Если я умерла, то почему не лечу по длинному туннелю к свету? Может, я в реанимации? Почему тогда соображаю??? Тьма и тишина… Я поводила руками по пустоте, хотела топнуть, а пола нет, будто меня подвесили. Когда-то краем уха я услышала, что умершему показывают всю его жизнь, потом муки ада и блаженства рая, но ничего этого не было. «Все-таки я, наверное, в реанимации». «А что тебе показывать?» - раздался в тишине скрипучий голос. «Что в жизни у тебя было хорошего? Работа, семья, ссоры, вечная головная боль... Тебе-то самой есть что вспомнить. Да и прибавь к этому, что за всей этой суматохой ты пропустила самое главное, что дается небесными силами человеку». Голос умолк, а в сознании пронеслись какие-то странные мысли: «Ах, зачем я не сказала ему об этом раньше?» Вдалеке вдруг прояснилось. Всадник на белом коне, которого я видела на гербе Москвы, и думала, что это сказочный богатырь, убивающий дракона, появился лишь на миг. «Это Георгий Победоносец, наш враг и твой ангел хранитель. Многим живым и мертвым друзьям распятого помог он, но тебе не поможет, ты наша». Всадник исчез, а меня поволокли, куда-то уже по твердому и горячему полу. Кто меня тащил за руки, я не видела, я все время на что-то натыкалась, все время билась обо что-то головой. Было больно и странно. « Если я умерла, то почему работают нервы? Почему так больно?» Меня тащили казалось целый год, пока я не начала различать предметы натыканные по пути: домашний кинотеатр, биллиардные шары из слоновой кости, караоке, огромная китайская ваза, шкаф из карельской березы…Это же вещи, которые я приобрела для своего коттеджа. Тут волокущие меня остановились. В полумраке я едва различала безобразное существо, и вновь появившегося всадника на белом коне. Он повернулся ко мне, и Боже я увидела своего старого друга. Он, как в немом кино что-то шептал и протягивал ко мне обе руки… И снова внутри меня раздался голос: «Ну, зачем, зачем я не сказала ему самого главного?» « Господи, прости меня» - впервые взмолилась я уже после смерти, но никого уже рядом не было. Я лежала на твердом полу, придавленная чем-то тяжелым, в полной темноте. Дышать полной грудью не могла, а дышала маленькими прерывистыми вздохами, так же и выдыхала. Воздух был спертым: гремучая смесь перегара, табачного дыма, и почему-то какого-то дешевого женского лака для волос. От осознания, что так будет вечно, становилось просто невыносимо, а в голове постоянно звучал вопрос: «Зачем я не сказала ему самого главного?» Прошли, казалось годы, пока из мрака показалось все тоже омерзительное существо. Оно рассмеялось и сказало: «Друг твой до сих пор тебя любит, и подал за тебя сорокоуст, делать ему что ли нечего? Вставай, пошли». Давящий груз исчез, а существо сильно толкнуло в спину, и я очутилась в школе. Наша школа в аду, почему-то была без детей. Заставляли писать столько конспектов, что пальцы от ручки покрывались кровавыми мозолями. По длинным коридорам носились стаи худющих, облезших собак. В классе физику читала пустым партам. Директор школы - грузный мужчина с огромной дыркой в голове. Из мозгов у него сыпались черви. Он стыдливо закрывался пятерней и тогда черви, проникая через пальцы, расползались по волосам. И мужа мне привели толстого-толстого учителя биологии, у которого на половину был оголен череп. Другая половина лица была покрыта язвами от проказы, и бедняге приходилось все время отгонять тучи мух. А на ночь я попадала в лабиринт сомнений, и всю ночь искала из него выход, а омерзительное существо, как будто, издеваясь надо мной, ходило за мной и приговаривало: «Если найдешь выход, Господь простит тебя. И помни: у тебя есть всего сорок дней». В перерывах между школой и лабиринтом, после каждой панихиды, отслуженной на земле, меня выводили на прогулку, выдав грубое рубище. Маршируя по плацу, освещенному факелами, я все думала: «Ах, зачем же я не сказала ему самого главного?»

Выйдет букет и из мерзлых веток,
и из проволоки годится венок.
полуслепые от яркого света,
руки сливают в воду вино.
но, пей хоть песок – все одно.

Голодные окна сосет пустота.
четыре угла сошлись на одном,
меж ними припадочная красота
давит из пены пронзительный стон…
но тесно в вихре имен.

Избытками слизи швыряясь кругом,
поскальзываясь, думают – танец,
пока неуютно пальцам не станет.
только уютным останется дом,
но это не больше, чем сон.

Букет голых веток, обвязан бинтом,
в вазе назло всем тюльпанам и розам.
его могли бы украсить и слезы,
но бьет все букеты картон.

Прокрустово ложе и росчерк пера
шаблонно мечты вымеряют.
Заблудшие овцы на волнах Днепра
находят себя и теряют.

Панургово стадо Калифы на час
пригнали на муки Тантала.
Рука Немезиды узду от плеча
держать вездесуще устала.

В объятьях Морфея Святые с икон,
в строю Ахиллесова жила.
Спустя рукава перейдя Рубикон,
Гоморра свинью подложила.

Скурил фимиам Прометеев огонь,
потаскана ткань Пенелопы.
В казённой конюшне Авгиев конь-
типун на рельефе Европы.

Парят над майданом, язык проглотив,
бандуры, трембиты, литавры.
Двуличием Янус свободный мотив
стегает в форматные лавры.

В засаленном теле, в потёмках души
оборвана нить Ариадны.
Аредовы веки прожить не спешит
под Бахусом берег отрадный.

Скрипит и дымит Архимедов рычаг
желаний и сверхубеждений.
Разжился извилиной Филькин очаг
в периметре злачных владений.

С Парфянской улыбкой в позыве утех
на дне маневрируют стрелы.
Не знает границ Гомерический смех,
возвысив свои децибелы.

На Солнце есть пятна, и блеющий плач
под перстнем Гигея пасётся…

За Гордиев узел Тёртый калач,
быть может, когда-то возьмётся.